Евгений Водолазкин

Писатель, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинского Дома).

Лев Толстой и писарь Шабунин

79

Говорят, Толстого спросили, о чем «Анна Каренина», и он будто бы сказал, что для ответа ему понадобилось бы написать роман еще раз. Независимо от авторства, формулировка указывает на сцепление сюжета, героев, мотивов, диалогов, портретов, пейзажей и так далее. Вынь что-то одно — всё остальное зашатается. Художественное произведение, будь то роман или фильм, — это единое и неделимое высказывание, не распадающееся на темы измены, труда или там железных дорог.

Говоря о знаковой природе искусства, обычно имеют в виду, что художественное произведение является той каплей, в которой отражается мир или, по крайней мере, его часть. Капля — знак, мир — означаемое.

Когда сообщают, что автор хотел выразить своим фильмом определенные вещи, фильм автоматически становится знаком. Так учит нас семиотика, наука о знаках. Когда же спрашивают, что, собственно, автор хотел сказать своим фильмом, знаком становится не фильм, а вопрос. Он знак того, что к автору (пауза) много претензий и его, автора (вздох), ждут непростые времена. В последние недели этот вопрос задают создателям фильма «История одного назначения» — о том, как Лев Толстой защищал в суде военного писаря Шабунина, приговоренного к смертной казни. Иногда сами же и отвечают.

Не буду перечислять все запомнившиеся эпизоды: многие этот фильм видели. Любимая сцена большинства критиков — банная: солдат демократично отпустили для помывки, а они — пожалуйста — подожгли баню, чтобы, значит, голые девки выбегали. Знаковая для многих сцена. Для демократов — антидемократическая (несостоятельность русского либерализма), для патриотов — непатриотичная (русский-то человек там каков…).

Знаком какой идеологии является эта сцена? Да никакой. Свойство знака — обобщать, а здесь нет обобщения. Да, мы такими бываем. И не такими — тоже бываем. Можно было, конечно, в противовес показать и второе, но художественное высказывание не предполагает ни баланса, ни статистики.

То, какие мы разные, хорошо понимал Лесков, написавший рассказ «Бесстыдник». В одной компании герой Крымской войны рассказывает, как по милости воров-интендантов не было у солдат ни сносного обмундирования, ни провизии, ни оружия. Узнав, что при беседе присутствует петербургский интендант, он перестает стесняться в выражениях. И тогда героя начинает успокаивать как раз таки интендант. Он говорит, что русский человек — как кошка: всюду на четыре лапы приземляется. Что если бы он, интендант, был в Крыму, то стал бы героем, а герой, окажись он интендантом, жировал бы в Петербурге.

А если бы, между прочим, «Бесстыдника» экранизировали, то мгновенно нашлись бы актуальные параллели: и Крым, и торговля армейским имуществом, и многое другое, о чем Николай Семенович не подозревал. В советское время нас так приучили к эзоповому языку, что до сих пор нет сил перейти на другой. Знаки видели даже там, где их не было. Если уж кто-то показывал кукиш в кармане, то обсуждалось (шепотом назывались фамилии) значение каждого пальца. Но не этим ведь искусство входит в вечность. Еще Набоков призывал не разбрасывать по роману шпильки, потому что никто их впоследствии не будет собирать.

Главная задача искусства — рассказывать о человеке. Не о политической системе, не о придворных интригах, даже, по большому счету, не об истории. Рассказывать нужно об истории души. Фильм Авдотьи Смирновой, как я его понимаю, — об истории души Григория Колокольцева (именно он рассказал Толстому о Шабунине), мечущегося между любовью к ближнему, представлениями о долге, ну и, конечно, мыслями об удачной карьере.

Настоящий Колокольцев не был генеральским сынком. Отца-генерала, великолепно сыгранного Андреем Смирновым, создатели фильма придумали для того, чтобы свести в кинофокусе все мотивы решения главного героя. Можно было обойтись и без отца (тогда возникла бы иная драматургия), но режиссер и сценаристы сделали другой выбор и имели на это полное художественное право.

Здесь мы подходим еще к одной проблеме, решавшейся в «Истории одного назначения»: она ведь в буквальном смысле — история. Создание фильма по реально происходившим событиям — это такая шахматная партия, в которой все ходы записаны до начала. Можно, конечно, подставить пешку-другую, но в целом не разбежишься. Тем более удивительно, что все фигуры в этой партии безупречны. И это не фигуры уже — человеки.

Да, в жизни все было несколько иначе. Жизнь смягчает драматургию. Вскоре после заседания суда большинство участников событий (кроме Шабунина, естественно) были приглашены в имение Толстых на именины Софьи Андреевны. Несвойственный драматургии тайм-аут, словно все решили перевести дух — и это закономерным образом в фильм не попало. Но спустя какое-то время прапорщик Стасюлевич, винивший себя в смерти Шабунина, действительно утопился — именно так, в шинели, только надев ее задом наперед, чтобы предельно сковать движения рук.

Примечателен и эпилог этой истории, частично вошедший в фильм. Какой-то он очень наш. Вскоре после казни могилу расстрелянного приказано было сровнять с землей, потому что возле нее начались народные радения: народ жалостлив. В советское время они продолжились на иной манер — прах Шабунина, как жертвы царизма, был перенесен на кладбище города Щекино. Новой власти требовались новые святые.

У этой истории есть множество измерений: юридическое, политическое, общественное (тогдашнее и нынешнее), историческое. «История одного назначения» имеет дело с самым высоким — нравственным — измерением и является его знаком. Все остальные — существенно ниже.

Оригинал

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ